В комитете по иностранным делам Палаты общин Великобритании прошли слушания о ситуации в России. Депутаты обсуждали с экспертами, что может произойти в стране после смерти Владимира Путина и возможен ли новый мятеж, подобный «Маршу справедливости» основателя ЧВК Вагнера Евгения Пригожина.
Детали. Слушания прошли 20 октября и состояли из двух частей. В первой на вопросы депутатов отвечали журналистка The Washington Post Кэтрин Белтон, старший преподаватель Королевского колледжа Лондона Рут Дейермонд и старший научный сотрудник Центра новых евразийских стратегий Джон Лаф.
Им парламентарии задали следующие вопросы:
Как изменилась Россия за последнее время?
Белтон: Ситуация сильно изменилась, особенно в этом году, когда Украина смогла перенести боевые действия на российскую территорию. До этого общество в значительной степени продолжало жить привычной жизнью. Многие россияне соглашались идти на войну ради огромных государственных выплат, но рестораны оставались переполненными. Да, нельзя было купить Louis Vuitton, но товары западных брендов поступали через Казахстан и другие страны. Если не обращать внимания на пропаганду, можно было делать вид, что всё в порядке.
В этом году мы увидели рекордное количество закрывшихся ресторанов. Компании, ориентированные на потребителей, вынуждены уходить с рынка. Бюджеты сокращаются, ситуация становится всё мрачнее. Повсюду плакаты с призывами записываться на войну. В августовском опросе 66% респондентов заявили, что ожидают дальнейшего ухудшения ситуации. Ничего подобного мы не видели со времён распада Советского Союза.
Дейермонд: С начала президентства Путина прошло более 25 лет. За это время выросло целое поколение, которое не знает другой власти. Из-за этого людям трудно представить, что политическая система может быть устроена иначе.
Насколько устойчив режим Путина?
Лаф: Последние пять лет показали, что режим действительно очень устойчив. Несмотря на давление, связанное с войной, он опирается на прочную идеологическую основу, которая объединяет правящий класс. Согласно этой идеологии, Россия занимает особое место в мире. Сейчас, как считают её сторонники, у страны появилась возможность перестроить международный порядок: добиться признания своих особых прав в Европе и создать буферную зону вокруг собственных границ. Россия очень серьёзно взялась за осуществление этого проекта.
Нет оснований полагать, что российские амбиции ограничиваются Украиной. Существует целостное представление не только о месте России в мире, но и о том, как она должна управляться. За последние 25 лет была отточена крайне централизованная модель. Мы прошли большой путь от зачатков парламентской системы 1990-х годов к авторитарному государству. Эта система нуждается в образе врага. И теперь мы, коллективный Запад, стали таким врагом.
Дейермонд: Важно понимать, что путинизм опирается на гораздо более старую идеологию. Согласно ей, Россия — самостоятельная цивилизация с уникальной ролью в мире. Это представление отличается от идеи американской исключительности и тесно связано с убеждением, что России предначертано быть великой державой. Такая идеология влияет на внешнюю политику и на то, как российские власти оценивают недавнее прошлое своей страны.
Белтон: Большинство представителей российской элиты поддержали войну, хотя сами в неё не верили. Раньше можно было прибегнуть к правдоподобному отрицанию — например, в деле Скрипалей. Теперь российские ракеты убивают мирных жителей Украины, и игнорировать происходящее гораздо труднее. Большинство представителей элиты продолжат поддерживать Кремль, но только пока будут верить, что он способен победить. В апреле мы наблюдали резкое падение рейтингов Путина.
Что итоги выборов в Госдуму говорят о доверии к Путину и его контроле над политической системой? Какую роль могут сыграть депутаты — участники войны?
Дейермонд: Я не думаю, что выборы в Госдуму сообщили нам что-то принципиально новое. Но некоторые действия властей заслуживают внимания. Например, «Яблоку» — единственной антивоенной либеральной партии — не разрешили участвовать в выборах. Это говорит о беспокойстве властей и о том, насколько сузились возможности для выражения оппозиционных взглядов в рамках выборов.
Лаф: Это не были настоящие выборы — ими управлял Кремль. Предполагалось, что «Яблоко» получит около 1% голосов и станет удобным демократическим украшением системы. Но Кремль обеспокоен. Помимо «Единой России», в выборах участвовали другие партии, которые поддерживают в целом ту же внешнюю политику, включая войну. Между ними есть небольшие расхождения по внутренним вопросам.
Продвижение ветеранов войны на выборах было своего рода спектаклем. Действовали специальные программы, готовившие их к государственной службе. Теперь в Госдуме 40−50 таких людей. У них очень разный опыт: некоторых обвиняют в военных преступлениях, а кто-то провёл на фронте всего несколько дней. Путин пытается продвигать идею «новой элиты», и этот процесс идёт полным ходом. Избранным ветеранам устроили овацию стоя. Станут ли они проблемой для власти, пока неизвестно.
Ветераны, вероятно, будут играть определённую роль и в обществе. Многие вернутся с посттравматическим стрессовым расстройством. Опыт войны в Афганистане показывает, что это может создавать серьёзные проблемы для властей.
Какие есть доказательства вмешательства России в референдум о Brexit? Изменились ли методы дезинформации с появлением искусственного интеллекта?
Белтон: Я лично не изучала вмешательство России в референдум о Brexit. Но мы видели, как развивалась российская инфраструктура информационного влияния. Сергей Кириенко руководит людьми и механизмами, которые занимаются дезинформацией, направленной на подрыв поддержки Украины в Германии и Великобритании. Это почти второй фронт войны, по значимости сопоставимый с военным. На него тратятся огромные ресурсы. Устойчивость режима зависит, во-первых, от хода войны в Украине, а во-вторых — от реакции Запада.
Могли ли удары беспилотников по дата-центрам повлиять на активность ботов в X и на других платформах?
Белтон: Сообщения о ботах интерпретировались неверно. Проект «Антибот Навальный» это показал.
Какие заблуждения о России наиболее распространены на Западе?
Дейермонд: Одно из них — представление о России одновременно как о великой державе и как о государстве на грани распада. Ни то ни другое, на мой взгляд, не соответствует действительности.
Есть и более общее заблуждение, особенно распространённое в некоторых странах, в том числе в Германии. Там полагают, что после окончания войны Россия просто вернётся к положению обычного участника международных отношений. Но это не учитывает, насколько окружение Путина и Россия в целом воспринимают Запад как экзистенциальную угрозу. Без смены режима это не изменится.
Насколько сильны антипутинские настроения внутри России?
Лаф: В целом элиты недовольны тем, что Путин втянул страну в войну, в которой он не сможет добиться удовлетворительной победы. Впереди десятилетия тлеющей напряжённости — настоящий хаос. Путин сильно осложнил элитам жизнь, а санкции будут действовать годами.
Общество разобщено, и власти приложили немало усилий, чтобы оно таким оставалось. Реальной единой оппозиции режиму нет. Поэтому возможные перемены зависят прежде всего от элит, а не от массового движения снизу.
Возникает вопрос: можем ли мы создать стимулы для элит? Мы пока только начинаем искать ответ. Россия — страна, где перемены могут произойти совершенно неожиданно. Главная уязвимость системы — здоровье Путина и его способность управлять. Кроме того, власть настолько централизована, что несколько одновременных кризисов могут привести к её обрушению.
Есть ли у Путина план передачи власти? Как будут развиваться события, если он умрёт?
Белтон: В периоды напряжённости внутри российской элиты обостряются конфликты. Когда в начале года положение России на фронте ухудшилось, эти противоречия стали заметнее. Илья Ремесло, прежде работавший с людьми Кириенко, публично назвал Путина военным преступником. Это свидетельствовало о серьёзных разногласиях внутри элиты.
В одном интервью Ремесло заявил, что половина администрации президента была против войны. Многие рассчитывали на переговорное урегулирование при участии Трампа. Когда этого не произошло, напряжение вышло наружу.
Кириенко конфликтовал с «ястребами» из ФСБ по поводу интернет-ограничений, вызвавших большое недовольство. Мы видим эти политические манёвры. С Кириенко связана партия «Новые люди». Недавно один комментатор заметил, что результаты «Единой России» на выборах уже не так важны, потому что это последние выборы для Путина. Я считаю, что Кириенко представляет направление, выступающее за более прагматичные отношения с Западом и возвращение к интеграции с ним.
Дейермонд: Важно понимать: с начала войны всё в России было подчинено её ведению — экономика, государственные учреждения, пенитенциарная система, образование. Государство переориентировано на долгосрочное противостояние с Западом. Пока не произойдёт смена режима, фундаментальных изменений мы не увидим.
Может ли повториться мятеж по образцу выступления Пригожина?
Лаф: Сейчас я не вижу, откуда могла бы исходить такая угроза. Она может возникнуть только в том случае, если авторитет Путина ослабнет. А подобные системы способны терять устойчивость очень резко.
В нашем центре NEST мы полагаем, что после ухода Путина — в том числе в случае его смерти — может возникнуть форма коллективного руководства, как после смерти Сталина. Потребуется несколько лет, чтобы ситуация изменилась. Не думаю, что новые руководители будут столь же одержимы распадом Советского Союза и представлением о том, будто Запад обманул Россию, несправедливо обошёлся с ней и воспользовался её слабостью.
Есть ли перспективы у демократической оппозиции, в том числе у сторонников «Открытой России»?
Лаф: Пока я таких перспектив не вижу. Изменения будут происходить на протяжении десятилетий.
Может ли новая элита, не имеющая опыта управления страной, иначе относиться к Западу?
Лаф: Возможно. Но многое будет зависеть от того, что Запад сможет ей предложить и какие стимулы для перемен сумеет создать.
Что думают о войне обычные россияне? Верят ли они, что защищают родину?
Дейермонд: Учитывая авторитарный характер российской системы, трудно получить однозначные данные об общественных настроениях. Но на протяжении нескольких поколений мы наблюдаем глубоко укоренившееся конспирологическое отношение к Западу — убеждённость в том, что он постоянно плетёт заговоры против России.
Несколько лет назад мои российские студенты были уверены, что Хиллари Клинтон намеренно подарила Сергею Лаврову кнопку «перезагрузки» с ошибочной надписью. Они видели в этом сигнал: Запад якобы не уважает Россию. Чтобы изменить подобное восприятие, потребуется огромная работа.
Один из шагов, которые нам стоит предпринять, — возобновить инвестиции в медиа, ориентированные на российскую аудиторию. Если Великобритания и другие западные страны хотят увидеть хотя бы зачатки другой России, начать следует с борьбы с дезинформацией и предоставления россиянам ясной, точной и проверенной информации.
Доходят ли расследования о российской власти до аудитории внутри страны? Осознают ли россияне происходящее?
Белтон: Россиян мало волнует коррупция в элитах. Многие принимают как данность, что царь должен жить во дворце. Пока люди верят пропаганде, коррупция в верхушке Кремля их не особенно беспокоит.
Но я не согласна с Рут в том, что почти не осталось людей, помнящих о нормальных отношениях с Западом. Такая часть элиты по-прежнему существует. Мы всё чаще слышим подобные голоса. Например, главный экономист ВЭБ недавно заявил, что Россия не сможет выиграть войну на истощение против Запада. Герман Греф, глава Сбербанка, публично сказал, что все хотят скорейшего окончания войны.
Эти люди готовы высказываться, когда Россия терпит неудачи. После отступления из Херсона некоторые говорили: «Если последуют новые подобные поражения, нас ждёт переворот». Многое зависит от внешних обстоятельств и от того, как элиты оценивают действия Путина и ход войны.
Что вербовка иностранцев для войны говорит о возможностях российской армии?
Лаф: Российской армии не хватает хорошо подготовленных солдат. Ей нужно не просто пушечное мясо. Проблема набора военнослужащих становится всё острее. Некоторых иностранцев обманом или незаконно отправляют на фронт; Индии недавно пришлось добиваться освобождения своих граждан.
На стороне российских войск сражаются люди примерно из 40 стран. Есть и значительный северокорейский контингент. Пока продолжается война, я ожидаю, что российские власти будут поддерживать численность армии, в том числе за счёт вербовки иностранцев.
Каковы условия содержания заключённых в России?
Лаф: Права человека нарушаются в массовом масштабе. Российская тюрьма — не то место, где можно сохранить здоровье. От голода там, возможно, и не умрёшь, но условия содержания крайне жестоки.
Могут ли санкции за нарушения прав человека изменить поведение российской власти?
Белтон: Я не уверена, что для этих людей действительно так важен доступ к собственной недвижимости во Франции. Они могут пересмотреть свои приоритеты и сосредоточиться, например, на недвижимости в Дубае.
Во второй части слушаний на вопросы депутатов отвечали старший научный сотрудник Международного института стратегических исследований Найджел Гулд-Дэвис, научный сотрудник Центра российских и евразийских исследований имени Дэвиса при Гарвардском университете Крейг Кеннеди и руководитель направления анализа политики и энергетики в отношениях Европы и России Центра исследований энергетики и чистого воздуха Айзек Леви.
В каком состоянии находится российская экономика? Стоит ли она на грани краха и можно ли считать её военной экономикой?
Гулд-Дэвис: Российская экономика становится всё более милитаризованной. Это означает, что удовлетворение потребностей тех, кто ведёт войну, приобретает всё более высокий приоритет.
Особенность нынешней войны в том, что российское государство, за немногими исключениями, старается не заставлять людей воевать силой. Вместо принуждения оно предлагает огромные суммы, которые могут изменить жизнь человека, чтобы убедить его добровольно отправиться на фронт.
Почему контрактники главным образом приезжают из бедных регионов, а не из Москвы и Санкт-Петербурга?
Гулд-Дэвис: Да, значение этих выплат для жителей разных регионов сильно различается. Москва и Санкт-Петербург в значительной мере изолированы от последствий войны. Набор в армию стал частью российского рынка труда.
В настоящей военной экономике государство принудительно перераспределяет ресурсы. Россия пока не переступила этот порог. Исключением стал сентябрь 2022 года, когда после украинского прорыва Кремль объявил: теперь выбора нет, 300 тысяч человек должны идти воевать. Люди проголосовали ногами и бежали из страны. Власти стараются не повторять этот опыт.
Публичная поддержка войны может быть широкой, но она не обязательно глубока. На плакатах, рекламирующих службу в армии, государство не говорит: «Вы нужны своей стране». Оно говорит: «Вот сколько денег вы получите». Российские власти пока не хотят переходить к системе жёсткого принуждения.
Кеннеди: В споре о том, сильна ли российская экономика или близка к краху, мы упускаем из виду корпоративный сектор. Он играет гораздо большую роль в движении денежных средств, чем принято считать.
За последние четыре года мы увидели кредитный бум, вызванный действиями государства. Теперь он превращается в кредитный пузырь. В 2022—2024 годах компании занимали гораздо больше, чем прежде. Это создавало ощущение благополучия, но одновременно позволяло финансировать военную экономику: деньги поступали непосредственно производителям вооружений.
Долговое бремя стало очень дорогостоящим дополнением к оборонному бюджету. Логика была такой: «Мобилизуем как можно больше денег прямо сейчас. Используем кредитную карту до предела». Но война затянулась. Корпоративный долг стал чрезмерным и теперь давит на всю экономику. У государства возникли трудности даже с размещением облигаций: внутри России непросто найти достаточный спрос. Это характерный признак напряжения в экономике.
Исторически все крупные войны заканчивались для России долговыми кризисами, имевшими серьёзные последствия. Сейчас экономика страдает от недостатка инвестиций и большого долгового пузыря, которому власти пытаются не дать лопнуть. Возникает вопрос, чего ещё государство может потребовать от населения и решится ли оно на новую мобилизацию.
Насколько устойчив рекордный уровень военных расходов, предусмотренный проектом бюджета на 2027 год?
Кеннеди: Это очень напряжённый бюджет. России приходится нести значительные финансовые издержки. Оборонные предприятия накопили долги, которые раньше финансировались за счёт кредитов. Теперь бюджетные ассигнования должны быть достаточно велики, чтобы выплачивать проценты по этим долгам. Военные расходы растут в том числе из-за необходимости их обслуживания.
Это напоминает финансовую пирамиду, и это опасно. Чем дольше продолжается такой процесс, тем выше риск кредитного кризиса. Мы видели подобные проблемы во время европейского кризиса суверенного долга. Сейчас Россия сталкивается с аналогичным риском, и он постоянно возрастает. Неудивительно, что Москва так заинтересована в ослаблении санкций.
Пришлось ли России сокращать государственные услуги и социальные выплаты ради финансирования войны?
Гулд-Дэвис: Мы наблюдаем огромный рост военных расходов. Как всё это финансировать? Во-первых, Россия использовала средства Фонда национального благосостояния, который теперь почти опустошён. Во-вторых, повысила налоги. В-третьих, сократила расходы по другим статьям бюджета.
В планах на следующий год говорится, что общий объём расходов не будет увеличиваться. На военные нужды сейчас приходится около 40% федеральных расходов — это крупнейшая статья бюджета. Четвёртый способ финансирования войны — увеличение дефицита. Покрывать его приходится из внутренних источников, прежде всего через российские банки.
При этом стоит спросить, что Россия получает взамен этих огромных расходов. Государство предпочитает платить людям, чтобы те соглашались воевать, вместо того чтобы принуждать их. Поэтому каждый солдат, как и каждый танк, обходится сейчас гораздо дороже, чем при всеобщей воинской повинности. Финансовое бремя очень велико.
Кеннеди: Российское государство никогда не отличалось высокой эффективностью. Оно уже работает в режиме военной мобилизации, причём с большими потерями. Санкции не смогли полностью остановить приток технологий в Россию, но сделали их значительно дороже.
С одной стороны, потребности растут. С другой — страна с начала войны вынуждена экономить. При этом способность энергетического сектора финансировать войну быстро снижается. Раньше у государства были средства Фонда национального благосостояния и резервы предприятий, но чрезмерное налогообложение нефтегазовых компаний привело к недостатку инвестиций. Это, в свою очередь, вызвало резкое падение добычи.
Что происходит с бюджетами российских регионов? Как война влияет на их финансы?
Гулд-Дэвис: Кремль заставил регионы финансировать постоянно растущие выплаты за заключение контрактов с армией. Недавно девять регионов сократили размеры этих выплат. Уже сам этот факт свидетельствует о серьёзных финансовых трудностях.
Мы говорим о бюджетных дисбалансах, вызванных войной, в частности высокими процентными ставками. Они сдерживают деловую активность во многих регионах. В конечном счёте федеральному правительству придётся спасать регионы: у него просто нет другого выбора. Но реальные финансовые издержки войны намного выше тех, что отражены в официальной отчётности в Москве.
Как меняются нефтегазовые доходы России?
Леви: Исторически налоги на нефть и газ обеспечивали примерно от трети до половины бюджетных поступлений России. За первые девять месяцев 2026 года мы увидели, как их доля сократилась с 25 до 18%.
Кризис в Ормузском проливе стал для Путина своего рода «золотым билетом»: с его начала мы наблюдали рост российских экспортных доходов. Но удары по нефтеперерабатывающим заводам создали России серьёзные проблемы. В сентябре она не отгрузила ни одной партии дизельного топлива.
Поэтому заявление Трампа о возможном импорте российского дизеля в США выглядит странно. Мы не думаем, что Россия сможет обеспечить поставку 300 тысяч тонн, о которых шла речь.
Получается, заявление Трампа не имеет реального экономического основания?
Леви: В России наблюдается дефицит дизельного топлива, действует запрет на его экспорт, а сама страна получает дизель из Индии. Поэтому я рассматриваю это заявление Трампа скорее как инструмент давления и попытку возложить вину на Зеленского после кризиса в Ормузском проливе.
Насколько эффективны санкции против российской экономики?
Леви: Они существенно повлияли на экспорт нефти и газа. По нашей оценке, в сентябре 2026 года доходы России от экспорта ископаемого топлива были примерно на 30% ниже, чем в январе 2021 года. В том числе на выручку повлияли удары по энергетической инфраструктуре.
Сами объёмы экспорта пострадали не столь значительно, однако России пришлось использовать более длинные маршруты и продавать нефть и другие энергоносители в основном Индии, Китаю и Турции. Это сокращает доходы. Именно поэтому мы оцениваем падение экспортной выручки примерно в 30%.
Последствия санкций различаются. Например, Китай получил огромные рычаги влияния на Россию и использует их, чтобы закупать российское сырьё по сниженным ценам.
Есть и другие возможности для усиления давления. Около 60% российского угля перевозится на судах, застрахованных в Великобритании.
Может ли политика США привести к дальнейшему смягчению санкций?
Леви: Мы и так относимся к России слишком мягко. Уже сама готовность обсуждать закупки российского сжиженного газа или дизельного топлива вызывает беспокойство. Я опасаюсь, что позиция США станет ещё мягче.
При этом мы видим положительный эффект британских санкций против «Роснефти» и «Лукойла», вступивших в силу в ноябре 2025 года.
Почему перевозки российского угля страхуются в Великобритании, если против России действуют санкции?
Леви: Только за первые девять месяцев года стоимость перевозок российского угля на судах, застрахованных в Великобритании, составила 7,9 млрд фунтов стерлингов.
Кеннеди: Действующие правила разрешают некоторые операции, если стоимость груза не превышает установленного ценового потолка. При обсуждении санкций приходилось выбирать между ограничением объёмов поставок и сокращением выручки. Главный вопрос здесь — нефть. Изначально исходили из того, что Россия слишком крупный поставщик и её нельзя полностью исключить с рынка.
Начиная с 2025 года внимание стали уделять не только стоимости, но и объёмам торговли. К концу 2025 года США, ЕС и Великобритания совместно ввели ограничения, затрагивавшие около 80% российской нефтедобычи. Это действительно оказало влияние. Теперь главный вопрос в том, как использовать имеющиеся у нас рычаги воздействия.
Какие новые меры могли бы усилить санкционное давление на Россию?
Леви: Один из вариантов — снизить потолок цен на российскую нефть. Другой — ввести налог на страхование перевозок. Ставка в 5−10% могла бы приносить значительные ежемесячные поступления. В этой сфере у Великобритании действительно есть рычаги влияния.
Можно также воздействовать на нефтеперерабатывающие заводы в Турции и других странах, которые закупают российскую нефть, и требовать прекращения таких закупок.
Гулд-Дэвис: Если говорить о санкциях, прежде всего нужно обеспечить более строгое соблюдение уже действующих ограничений. Мы видим массовые случаи мошенничества с подтверждающими документами. Необходимо прекратить систематический обход санкций.
Второе направление, особенно важное для Великобритании, — её заморские территории. Там сохраняется непрозрачность в вопросах конечных владельцев активов. Есть основания полагать, что в этих юрисдикциях находятся значительные российские средства, которые требуют тщательной проверки.
В-третьих, стоит пересмотреть нашу политику в отношении Китая. Пекин позволяет поставлять в Россию товары и компоненты двойного назначения. Мы должны учитывать это в отношениях с ним.
Наконец, нужно решить вопрос использования замороженных российских активов. Лучший выход — напрямую передать средства агрессора пострадавшей от него стране. Большая часть этих денег заблокирована в континентальной Европе. Их передача Украине могла бы стать переломным моментом.
Какие именно технологии и оборудование Китай поставляет России для ведения войны?
Гулд-Дэвис: В частности, компоненты для беспилотников.
Кеннеди: В конечном счёте сильнее всего мы можем воздействовать на Россию через её нефть и нефтяной экспорт. Если выбирать, на что направить ограниченные административные ресурсы, наибольшую отдачу даст дальнейшая работа по сокращению доходов России от продажи нефти.
Как война и потери на фронте влияют на российский рынок труда? Сможет ли страна восполнить нехватку работников?
Гулд-Дэвис: Россия сейчас испытывает острейшую нехватку рабочей силы за всю свою историю. Военные заводы работают круглосуточно.
Пока Кремль стремится избежать принудительного отправления людей на фронт, ему приходится постоянно повышать финансовые стимулы. На контрактную службу идут прежде всего люди из беднейших слоёв общества, в том числе те, кто страдает от зависимостей. Возникает проблема соотношения качества и количества военнослужащих.
Способность России восполнять потери постепенно снижается. В отдалённых регионах происходит скрытая мобилизация. Например, людей с хроническими долгами подталкивают к заключению контрактов.
Набор в армию стал частью общего рынка труда. В результате зарплаты растут гораздо быстрее производительности, что усиливает инфляцию и отражается на жизни обычных россиян.
Кеннеди: Нехватка рабочей силы и финансовые проблемы тесно связаны. Мы видим продолжающийся рост кредитования. Речь в том числе о льготных кредитах, которые, возможно, никогда не будут погашены и обязательства по которым придётся принять государству.
Эти деньги занимают не для инвестиций в оборудование и производство, а для покрытия убытков и финансирования всё более высоких зарплат.
Как коррупция и дорогие кредиты сказываются на финансовой устойчивости России?
Гулд-Дэвис: Россия ежегодно тратит на обслуживание долга больше, чем Германия. Реальное финансовое бремя для России выше, чем для многих европейских стран.
Кеннеди: Стоимость заимствований в России очень высока. В качестве сравнения: для Германии соответствующая ставка составляет около 6%, а для России — около 17%. Потребительские кредиты также обходятся россиянам очень дорого.
При стилистической правке текста использовался искусственный интеллект
Больше новостей, о которых боятся писать в России, — в наших аккаунтах в Telegram, Twitter, Facebook и рассылке «Агентства»